Вторник, 17 ноября 2015 16:38

Бурятская семья - жертва политических репрессий

Автор 

Хочу рассказать о событиях 30-х годов ушедшего столетия, которые повлияли на жизнь и судьбы многих людей в стране, в том числе и моей семьи из улуса Чикойский Тагалцар (сейчас его уже нет на карте республики) Ноехонского сомона Селенгинского аймака Бурят-Монгольской АССР. 

Мой отец, Цыдыпов Зондуй-Цырендаши Батамункуевич, 1898 года рождения, крестьянин казацкого сословия, зажиточный. Так было написано в протоколах его допросов тех окаянных лет, с которыми я смогла познакомиться только в годы перестройки. 10 августа 1930 г. он был арестован по ст. 58-2 УК РСФСР. И уже 6 января 1931 г. его приговорили к расстрелу решением «тройки», что и было сделано. Ему было всего 32 года, и у него осталось пятеро малолетних детей и беременная жена. Старшей дочери Цыпилме – 12 лет, второй Бутидцу – 9, третьей Бадме 5 лет, мне 2 года, а молочному брату Аржабу – 1,5 года. Между мной и братом разница всего 6 месяцев. Дело в том, что одна молодая женщина из нашего улуса умерла при родах. В это время моя мама кормила меня грудью, и родители решили усыновить новорожденного мальчика. Так у меня появился молочный брат Аржаб, которого моя мама выкормила грудью. 

В апреле 1931 г. арестовали мать отца Цыдыпову Долгор, неграмотную крестьянку и тоже по той же статье. У мамы родилась еще одна девочка Цырмаа, а от ожога умерла пятилетняя Бадма. Через какое-то время вернулась из тюрьмы бабушка, но тут же забрали маму, как жену врага народа, несмотря на грудного ребенка. Маму отправили в «колонию массовых работ» («КМР») и она работала на строительстве ПВЗ. Об этом свидетельствует фотография из фондов музея ЛВРЗ, напечатанная в журнале об истории строительства ЛВРЗ в 1974 году. Эту же фотографию показывали к 80-летию республики по телевидению, как пример того, что «делегированные колхозники строят гигант индустрии». А ее пятимесячную дочку отдали бездетной семье Эрдынеевых Бата и Соли. Остальные дети остались на руках бабушки. Она, к нашему счастью, только что вернулась из заключения. 

Родители моего отца - дедушка Батомунко и бабушка Долгор в молодости много ездили на заработки в другие места, даже на остров Ольхон. По приезду дедушка работал паромщиком на реке Чикой. Во время гражданской войны он перевозил и «красных» и «белых» и за это поплатился жизнью, его убили, утопили. А жили мы в местности Битуу или Камышовка. Там до сих пор стоит субарган, построенный дедом, чудом сохранившийся в советское время. В ясную погоду его даже можно разглядеть, когда едешь по дороге на Кяхту, на противоположном берегу Чикоя. У горы Убур река Чикой постоянно размывала берег и дорога становилась все уже и уже, и отец решил перебраться выше по течению километров на 10-15. В улусе Чикойский Тагалцар он построил дом, несколько амбаров, кошары для скота. Я помню бревенчатый забор, капитальное строение с пазованными столбами. Еще было свыше двух га пахотной земли – отец и дедушка занимались землепашеством, облагались налогом на зерно (об этом я узнала уже из материалов допроса отца). Также имелись лошади, коровы и овцы. После ареста отца и конфискации имущества, наш дом разобрали и построили начальную школу, в которой потом я училась. Это был большой дом с четырехскатной крышей, большими окнами, верандой и двухсторонним входом с сенями. С одной стороны вход в класс, а с другой - в квартиру учителя. Забор нашего двора сохранили, также как и амбары. Была столовая, общежитие для учеников - дома для девочек и мальчиков, а также дома для второго учителя и колхозного шофера, приглашенного из Улан-Удэ, баня и туалет. Наши амбары с перилами под одной крышей. Школьный турник и спортивная площадка, где мы любили играть - лазили по шесту, лестнице и канату, качались на качелях. Начальную школу с такими постройками я нигде больше не видела. 

Дети любили учителей Будаеву Ангелину Гунзыновну и Адлибишиева Бадму Последний погиб на фронте Великой Отечественной войны. Еще помню завхоза Бадмаева Бальжина и его жену Норжиму, повара. Их сын Володя учился с нами. 

Бабушка очень много работала, чтобы прокормить нас. С весны начинали собирать мох для строительства домов. Мох покупали семейские из деревень Мыльниково и Десятниково. Они же заказывали обработку шкур крупного рогатого скота и баранов для шуб. Все лето мы крутили «талти» и «хэдэргэ», приводя шкуры в нужную кондицию. Бараньи шкурки «задымляем», по-нынешнему получается «дубление», т.е. дубленки. Дымить тоже надо уметь, чтобы получалось ровненько и не сжечь ненароком. Потом из них бабушка шила шубки, обувь. Подошва для обуви должна быть толстая, из кожи крупного рогатого скота. Нитки самодельные, разной толщины, заготовленные долгими зимними вечерами у очага, у светника. Если нитки плохо накручены, то плохо шьются, задираются и закручиваются. Плести нитки из жил животных надо уметь. Мне было всего 5-6 лет, но я справлялась под контролем бабушки. Она хвалила меня, хотя может, это была ее тактика, чтобы я старалась.

Бабушка дружила с семейскими и многое переняла у них. Сажала огород, чего у нас в улусе никто не делал. Чесночные зубчики нанизывала на нитки и надевала нам на шею, чтобы мы не болели. Из брюквы делала «паренки», которые пекла в печи. Испеченная брюква очень сладкая, вкус ее до сих пор помню. 

Старшие сестры работают в колхозе. Все лето поднимают пары. Тогда же не было тракторов. За одним плугом ходят с одного края поля до другого целый день, подгоняя лошадь, держа плуг. А пахари – девчонки-подростки. Мои старшие сестры в школу не ходили, потом они мне говорили: «Вас, голопопиков, надо было кормить». Так оно и было. Осенью собирали колоски, пока снегом не покроется поле. Целый день парили в печи орооhон - зерно. Это была наша основная еда, тогда и в войну. Сейчас я понимаю, что зерно это продукт, дающий силу и энергию! Мы ели его с супом, без супа, с молоком. Во время сбора колосков старшие сестры находили еще мышиные «склады». В мышином «складе» бывало от одного до двух ведер отборных колосков. Сельский кузнец сделал нам из железного прута большой крючок, похожий на рыбный, но только большой. Идешь по полю с ним, как с посохом, втыкаешь в землю, если «склад», то прут проваливается вглубь и крючком вытаскивает колос. Мыши укладывают колосок к колоску, ровно и красиво, человек так не сделает.

Старшей сестре Цыпилме в то время было двенадцать лет. Ходить в школу ей не пришлось, работала на равных с взрослыми. В редкие дни, когда она возвращалась домой, как помню, она сидит на «почетном» месте, где обычно сидят мужчины, или хозяин дома. Мама угощает лучшими кусочками еды, которые припасла для нее – кормилицы. А мы, младшие, видим ее редко, смотрим на нее, слюнки глотаем. Просить не смеем. 

Наступили 1933-1934 годы. Стали вводить паспортный режим. Давали какой-то белый паспорт, так я запомнила разговоры старших. А бабушке паспорт не дают, а раз паспорта нет, то выселяют в ссылку. Мама еще не вернулась из КМР. Бабушке пришлось меня и брата отдать чужим бездетным людям, а старших двух девочек взять с собой в ссылку. Не знаю, что делала неграмотная 72-летняя крестьянка с двумя сиротами в Верхнеудинске? Об этом никогда мне не рассказывали, осознанно умалчивали. 

Меня взяла очень властная бездетная женщина, довольно обеспеченная, даже богатая. Звали ее Пурбын Цэцэг. Помню, как она вела меня к себе. Одела с шелковым верхом дэгэл. Встречные люди останавливаются, хвалят, какой красивый дэгэл, какая я хорошенькая и спрашивают, сколько мне лет. Я гордо отвечаю: «Мне шесть лет». А брата Аржаба кто взял тогда, не знаю, к великому сожалению, до сих пор не знаю. Через год с лишним, бабушка с сестрами вернулись. Я стала бегать к ним и совсем вернулась домой. Брат Аржаб тоже прибежал, больше не захотел идти к новым «родителям». Те стали требовать плату за кормление в течение более года. А платить-то нечем. Расплатились отцовскими фетровыми сапогами оранжевого цвета с узорами по краю. А что дали за меня, не знаю и не помню. Но Цэцэг ахай ругала бабушку, якобы она переманила меня. А бабушка действительно не хотела меня возвращать ей, так я и осталась в своей семье.

Потом вернулась мама. Она и еще одна женщина, сговорившись, сбежали со строительства ПВЗ. Настолько они переживали за детей, что не побоялись убежать из колонии массового труда. Ночью, тайком, пошли пешком в сторону родных мест. Шли ночами, а днем прятались в кустах. Боялись погони. Но, к счастью, их видимо и не искали. Неделю они шли, преодолев дважды реки Селенгу и Чикой. Прошли более 200 км пешком. Дети мне кричат: «Улэмжэ, твоя мама вернулась!» А я бегу и думаю, какая же она мама? Я просто не помню ее облик! Когда ее забрали, мне было 3 года. А теперь 7 лет. Но радость неописуемая! Я самая счастливая! Теперь мы все вместе. 

В 1935 году родилась наша самая младшая сестра Нина. После смерти мамы ее взяла бездетная семья из села Харлун - Хайнчиковы Баян и Санжидма. С ней я увиделась только после войны, хотя и переписывались. Моя младшая сестра Нина Баяновна со своим мужем Жамьяном Найдановичем жили дружно. Старики при них, в одном дворе. Нина и Жамьян вырастили четверых детей, всем дали высшее образование. У всех детей уже свои семьи и дети. В 2003 году её не стало, она была сердечницей. Потом умер и Жамьян, но я постоянно общаюсь с их детьми. 

В августе 1936 г. в школу приехали начальственные люди на черной эмке. Мы, ребятишки, гурьбою за ними бегаем, смотрим. Они зашли в школу, я с друзьями тоже. На стенах висели портреты вождей. Один из начальников спрашивает: «Знаешь, кто они?». Я отвечаю, что знаю. И подряд назвала всех, а было около десяти портретов. Только не назвала Феликса Дзержинского. Меня похвалили. Спросили: «Учишься?». - «Нынче пойду в 1-й класс». Кто-то из них вышел к машине и принес небольшой сверток мне. А я не знаю, что делать с ним и бегом к маме. В коробочке оказались сливочные ириски, которые я никогда не то, что не пробовала, но даже и не видела. Потом, уже взрослая, по памяти вкуса, я определила, что тогда меня угостили ирисками. Мы с братом счастливые до предела от ирисок, надо поделиться со старшими сестрами, а они на покосе сена. Их бригада где-то на берегу Чикоя. Мы с Аржабом идем через весь луг. Трава высокая, иногда видны только наши головы. Идти надо километра три, а то и больше. По дороге, мы, уставшие, помаленьку откусываем: «ты кусни немножечко, я немножечко кусну». Когда пришли в бригаду, сестер нет, еще на покосе. Пришли только к ужину, а угощать их, однако, было нечем. Мы с братом все ириски съели. 

В 1936 г. разлилась река Чикой. Затопила все село, дома разрушились. Полы поднялись к потолку, печи развалились. Все село вышло на возвышенное место вместе со скотом. Живем в балаганах из дранки, содранных с крыш изб, тут же рядом и скот. Комары и мухи. В каждой семье больные малярией, я тоже заболела, лежала в беспамятстве. В это время умерла бабушка. А я не помню ее смерть и похорон, видимо сильно больная была. Спрашиваю: «Где бабушка?». В ответ все пожимают плечами, или отвечают, что она ушла к богу.

Осень и зиму жить негде. В местности Убур ферма и отара овец, куда мама нанялась работать. Мама и мы живем у чужих людей, в маленькой избушке без перегородок. У хозяина – мальчик моего возраста, вместе ходим в школу. Возле двери в углу, между печкой и углом, за загородкой место, где обычно живет теленок. Над ним доски, как крыша. Это наше место для сна. Спим втроем: мама, брат и я. У хозяев тоже одна кровать. Стола нет. Есть скамейка. Печь-плита топится целый день, и целый день кипит-парится орооhон-зерно. Это наша основная еда. Днем пареное зерно едим с кислым молоком тараком или с арсой, а к вечеру к зерну добавляют немного мяса – едим уже суп. Средняя сестра Бутидцу работает где-то на колхозной работе, живет в бригаде. Летом живем в своем доме-летнике, который перетащили после наводнения. 

Недалеко от нас три небольших озера, соединенные между собой. Там водятся караси и сорожка. Брат Аржаб очень умелый на руки, делает самодельные удочки, леску плетем из нитки, поплавок из толстой коры дерева, копаем дождевых червяков и рыбачим. За день 5-6 и даже больше ловим карасей. Мама радуется. Варим уху с мангиром. Запах несется вкуснейший. Кажется, до сих пор его помню. Летом, кроме рыбалки, занимаемся ловлей сусликов. Нам дают задание в школе – сдавать его шкурки. А мясо сусликов идет на еду. Летом ни у кого мяса нет, никто не держит баранов, кур, редко кто держит поросят. Тушка суслика заменяла мясо. 

После наводнения в школу ходить далековато. В сентябре рано утром, по солнцу, часов же нет, бежим в школу босиком, обуви тоже нет. Роса холодная, даже иней лежит, а мы босиком. Ноги мерзнут и чтобы согреть их, писаем и в теплую ещё, смешанную с землей жидкость, ноги заталкиваем. Ноги согреются, и мы дальше бежим в школу. Сейчас всё это вспоминаю и удивляюсь, ведь мы и не простужались, даже насморка не было. 

Зимой живем в школе. В общежитии девочки разного возраста с 8 до 14 лет. Есть девочки и мальчики, которые в одном классе сидят по 3 года. Вечерами при свете свечи или керосиновой лампы рассказывают страшные сказки или загадки. Мы, младшие, сидим и трясемся от страха. В столовой нас кормят. Утром чай и хлеб. Больше ничего. Мы и не знаем, что бывает и другая еда. 

В 1940 году в январе мама принимает отару овец. Проходила за овцами всего несколько дней. Простудилась, заболела крупозным воспалением легких. Медицинской помощи нет. Бредит, а я рядом сижу и плачу. Она вдруг пришла в себя, увидела, что я плачу и говорит: «Не плачь, я пойду и скажу учителю, что ты была возле меня». На третий день болезни мама умерла. Это было 24 января 1940 года. Я сижу у очага и тихо плачу. Взрослые люди говорят, что плакать нельзя, а то маме будет плохо на том свете. Я с трудом сдерживаю слезы. Мне дали недопитый мамой бульон (единственное «лекарство» при ее болезни). «Пей и не плачь». Я держу в руках чашку, а слезы капают в бульон. Средняя сестра Бутидцу где-то в другой бригаде или на ферме работает. Ей должны сказать. Старшая сестра в городе Улан-Удэ. Ей не сообщили. Помогает нам с похоронами дедушка Эрдынеев Бата, приемный отец нашей маленькой сестры Цыремы и еще кто-то, не помню. Многие боялись с нами, семьей врага народа, общаться. Холодный январь месяц. Нам, детям, не разрешили идти на кладбище. Никаких поминок не было. 

С сестрой Бутидцу и Аржабом, втроем, пошли к председателю колхоза. Он был с другого места. Фамилию не помню. Сестра ему говорит: «Возьмите отару. Овцы без присмотра». А председатель начал ругаться! «Как так! Только приняла отару и сдавать?». Он видно не знал о смерти мамы. Я тут с плачем «вы ее убили!» Сестра толкает меня в бок - «что ты говоришь?». «Конечно, они ее убили». Видно я, где-то краем уха, слышала разговор взрослых людей. Председатель за столом притих и тихо разговаривает со своим окружением. Я громко плачу и говорю: «Отправьте нас к старшей сестре в город». Средняя сестра Бутидцуу была молчаливая, видимо, поэтому я, одиннадцатилетняя девчонка, так дерзко разговаривала. Решили, когда колхозная машина пойдет в город, возьмут и нас троих. Когда мы вышли из конторы, сестра говорит, что если бы я так резко не сказала бы, наверное, нас не отпустили бы из колхоза. «Молодец» - похвалила меня сестра. 

В начале февраля 1940 года, в кузове колхозной полуторки приехали мы в Улан-Удэ. Ехали долго. Тогда ведь не было асфальтированной дороги. Автобусов тоже не было. Как не обморозились, не знаю. В кузове полно народу было, видимо, нас оберегли от мороза. 

За Удой, ныне здесь 20-й квартал, располагалась сенобаза. Там работал приемщиком сена наш зять Гомбоев Дамби Дашимолонович, муж сестры Цыпилмы, которая работала на мебельном комбинате. Ему 27 лет, а ей 22 года. Они ничего не знали о смерти мамы. Их квартира - собственноручно выкопанная землянка, даже с перегородкой от кухни. Похоронив маму, мы трое сирот, свалились на них, как снег на голову. Хуряахай – так мы звали зятя, попросил нас: «пока ни говорите сестре, я сам скажу…». У нас ничего нет, ни смены одежды, постели, денег, ничего. Тем более пенсии не может быть. Разговор должен идти о детском доме. Средняя сестра может работать, ей 18 лет. Но утром зять Дамби Дашимолонович решительно сказал: «Дети будут жить с нами!» Первым делом, меня и Аржаба в 3-ей четверти учебного года, устраивают в школу на мясокомбинате. Мы совершенно не знаем русского языка. Кроме нескольких бытовых слов типа «иди сюда» и т.д. Но к русскому языку привыкаем очень быстро. Тогда, перед войной была хлебная проблема. Наша с братом задача была занимать очередь, запоминать за кем занял, и покупать хлеб. Оказалось, что мы можем стоять в очереди и покупать хлеб. Сестра объясняет нам, что, подойдя к очереди, надо спрашивать, кто последний и за ним стоять, потом другим отвечать, что я последний. Однажды я подошла к пожилой женщине. На мой вопрос она ответила, что последняя, а я говорю: «я за тобой». Она мне: «почему, ты мне говоришь «ты»? Я что тебе подруга?» А я тогда не знала разницы между «ты» и «вы». Опять урок на пользу. И так довольно быстро мы усвоили бытовую, разговорную речь. Чего сестра не могла, потому что была занята на работе. В то время хлеб продавали через весы. Тогда не было формы кирпича. Стряпали в широких противнях килограммов на два или больше. Вечером приходят с работы сестра с мужем, мы встречаем их с готовым ужином и хлебом. 

Весной этого же года Дамби Дашималоновича переводят в село Билютай Селенгинского аймака, возле железной дороги у станции Селендума. Там создается пункт сенобазы. Там мы сажаем огород, держим скот. А мы с братом первые помощники. За лето с ребятами хорошо научились говорить по-русски. Диктанты в школе писала на «отлично». 

Летом 1941 года началась война. Все мужчины ушли на фронт. Кроме нас, сирот «врага народа», появились сироты войны. Мы выжили только за счет своего труда. Колхозное картофельное поле перекапываем, чтобы потерянные ненароком картофелины найти. И находили довольно хорошо. Колоски собирать умели с малолетства. Ежедневно в чугунке парится зерно – постоянная еда. Иногда на ручном жернове перемелешь зерно на муку, тогда спечешь лепешечку, смешанную с картошкой. Сестра где-то доставала отруби. С отрубей лепешка не получается, разваливается, нет связующей муки. Каша или заваруха из отрубей невкусная, но ели! Застревает в горле в миндалинах, потом я долго промываю, прокашливаюсь. Иногда, как на праздник, варили на разбавленном молоке муку. «Су гурил». Это было очень вкусно, как жидкая манная каша. Только из муки. 

Идёт война. Всё для фронта. Зять Гомбоев Д. Д. собирает средства для фронта, в частности, для строительства самолета. Был такой клич. Посылает годичную заработную плату. Сами живем без денег. Зять получает благодарственное письмо от Сталина. Сестра Цыпилма шьет рукавицы для бойцов. У рукавицы указательный палец отделен, чтобы можно было в рукавицах нажать курок винтовки. Так же у вязаных варежек, палец указательный отдельно. Шили кисеты для табака. Табак растили сами в огороде, хотя в семье у нас никто не курил. Табак требует много воды. Сколько пришлось черпать из колодца и таскать на коромысле воды! Тогда не было труб и насосов. В жаркий день надо поливать рано утром, пока солнце невысоко. Мы, ребятишки, спим не дома, а где-нибудь на крыше сарая. Утром рано на восходе солнца, часа в 4 или 5 с нас сдирают одеяло, и слышишь властное слово «босокты!». Ой, как не хочется вставать, но надо поливать огород. 

В 1943 г. зятя переводят в Джидинский район, чтобы наладил прием сена на станции Джида. Колхозы везут сено, на базе прессуют и отправляют вагонами на фронт. Фронтовым лошадям нужно сено. Аржаб, теперь его зовут Иваном, в возрасте 14 лет устроился на железную дорогу рабочим. Там норма хлебной карточки больше. Он неквалифицированный рабочий, естественно, чернорабочим устроился. Вместе с другими таскал на себе рельсы, из которых делали столбы для установки связи вдоль железной дороги. Однажды он мне показал свое плечо, израненное, с кровяными рубцами. 

Но однажды он опоздал на работу. А во время войны была такая статья, за опоздание на пять минут и больше, давали срок от 3-х лет и более. Ивана отправили в лагерь на Колыму на три года. Или сыграла судьба отца «врага народа», или он с малолетства привык к самостоятельности и не мог подчиняться строгим правилам, но, будучи в лагере, он «заработал» еще больший срок. И на Колыме он пробыл, в общей сложности, более десяти лет. Вернулся он к той же старшей сестре Цыпилме и зятю Гомбоеву. Женился на вдове с двумя девочками. Как-то увидел по телевидению Колыму и тихо плакал: «За что же я «промыкал» более 10 лет на Колыме?». Только в 1982 году мы помогли ему получить паспорт. Он говорит: «Я впервые в руках держу свой паспорт». И слезы на глазах. Но даже прописаться не успел, умер от инсульта. Его дети, а их четверо, внучка его постоянно со мной общаются. Наша родственная связь, вскормленная молоком нашей мамы, оказалось очень крепкой. 

А у Гомбоевых родился свой ребенок – сын Баир. Пока нас растили, у них не было своих детей. Теперь Бог послал им сына! (вперед забегая, скажу, что через 4 года родилась еще дочь Галя). У Гомбоевых живут уже другие сироты – старушки, у которых никого нет. Хозяйства нет. Пенсии нет. Тогда слова «пенсия» не знали. У них нет средств на жизнь, даже хлебной карточки нет. Нет своего угла. Я знаю только троих бабушек, которые жили в семье Гомбоевых в разное время. Бабушка Нанжит на фотографии с четой Гомбоевых сидит в центре, как мать. У нее единственный сын Цокто на фронте. Ее муж тоже репрессирован, бесследно сгинул. Об этих людях говорить не «любили», боялись, тем более среди детей. Эта бабушка тоже с наших мест, дальняя родственница. Потом вернулся сын с фронта. Устроился работать на железной дороге, а потом переехал на станцию Наушки. Помню Гармацуу-ахай, тоже нашу родственницу, тоже высланную с родных мест. Муж Ринчинов Нима арестован в 1937 году и не вернулся. Жила она недалеко от станции Джида, в Дырестуе со старшей дочерью, внучкой и зятем. Но дочь умерла во время войны от приступа аппендицита. Осталась двухлетняя внучка Катя. Зять Сунграпов Баваасан женился вторично и оставил дочь и тещу на произвол судьбы. Требовать алименты, наверное, не хватило ума. И так она жила у Гомбоевых. 

Сам Д. Д. Гомбоев в детстве рос сиротой, без матери. Потом с мачехой. Очень хорошо знал и понимал, что такое сиротство! Увидит знакомых и не знакомых подростков в рваной штанине, с себя снимает, дает пацану. Я помню, когда еще на станции Джиде жили, бабушки говорили ему «Не давай свои штаны! Ты свою «энергию» отдаешь! Поэтому нет у тебя своих детей». Так или нет, но за десять лет их супружеской жизни не было детей. Сестра никуда не ездила лечиться, такой возможности не было. 

В 1944-1945 годах на железнодорожной станции Джида открыли пункт для приема мяса. С колхозов Торейского и Джидинского районов пригоняли отары баранов, обрабатывали на мясо и отправляли на мясокомбинат в Улан-Удэ. Это делали поздно осенью, до морозов. В то время не было холодильников. Местные женщины, старушки были задействованы на чистке кишок. Им за работу давали кишки. Они и этим довольны. Собирали с кишок жиры. Бабушка Гармацуу-ахай там работала, заготавливала бараний жир с кишок. Большая прибавка к нашей еде. 

Вторая дочь бабушки Аня и я учимся в Улан-Удэ. Когда заправляли нашу "заваруху" бараньим жиром, казалось, очень вкусным. Мои дети не знают, конечно, что за еда «заваруха». Эта грубая мука, взболтанная на кипящей подсоленной воде. Вроде каши на воде, но только не из крупы, а из муки, добавляешь кусочек бараньего жира для сытности. И это каждый день. Если есть «заваруха», то мы сыты! Я пишу самую малость того, что мы ели в то трудное время, чтобы не умереть с голоду и учиться. 

А мы все равно летом на каникулы едем к Гомбоевым. С Аней косим колхозное сено. Надо выкосить 30 соток сена, чтобы получить 600 г. хлеба. Военный хлеб тяжелый, с примесью картошки или жмыха. Или ездим с колхозниками на добычу кедровых орехов в тайгу. Или собираем хлебные колоски. 

К Гомбоевым тянутся все близкие и дальние родственники. Так же к ним впервые приехала младшая сестра Цырема со своей приемной матерью Соли. Цыреме учиться негде. В район ехать – нет ни денег, ни хлеба, нет одежды. Она приехала за помощью. С красноярского края со ссылки приехал дядя – мамин брат дедушка Санжи. Конечно, ссылка покорежила его жизнь. В Красноярском крае похоронил жену. Больше семью не создал. Жил до конца своей жизни у племянницы, т.е. у Гомбоевых. Редкой благородной души был человек наш зять! Он всех приютил, всем помог. Вечная ему память в сердцах его близких! 

В 1944 г. районный комитет партии назначает зятя Гомбоева председателем колхоза им. М. Фрунзе Джидинского района. Это местность Цаган-Усун, бывшая пограничная станция. Теперь там пограничная застава. Во время войны станица сильно разрушилась. Дома без крыши, заборов нет, всё стопили. Люди голодают, в собственных домах замерзают. Лес недалеко. Некому дрова везти, а порой не на чем везти, лошадей нет. Мужского населения мало. Пограничная зона. Видимо, принадлежность к казацкому сословию сыграло свою роль в том, что многие были репрессированы раньше, а остальное мужское население ушло на фронт. Вот такой колхоз принял Гомбоев Д.Д., и работал он дни и ночи. Весь осунулся. Он поднимает развалившийся колхоз. Колхозники понемногу стали получать хлеб. Кончилась война. До отмены хлебной карточки ещё не скоро. История выживания сирот репрессии и войны продолжается. Идет 1946 год. Колхозники понемногу стали получать хлеб. 

Хочу рассказать о судьбе старшей сестры Цыпилмы, которая осталась от отца в двенадцатилетнем возрасте в 1930 г. В ту же зиму она со своей лошадью и повозкой возила разный груз с одноулусниками до Верхнеудинска. Остальное время работала в колхозе. В школу она не ходила, не училась. Она была маленькая ростом, но сильная духом человек. Умела работать, умела делать всю мужскую работу в домашнем хозяйстве. Она – наша кормилица. Вышла замуж в 18-летнем возрасте. Муж старше ее на 5 лет с соседнего колхоза, с берегов реки Хилок. Отслужил армию. Прожили они вместе 54 года. Вырастили сына и дочь, пятерых внуков и правнуков. Она была рабочей на мебельном комбинате. Когда мужа перевили в Селендуму, держала хозяйство, легче стало жить в селе. 

Мы, её семья, жили за счет домашнего хозяйства. К началу войны я закончила 4 класса, а Иван 3 класс. У сестры живем нормально. Нет чувства сиротства. На новом месте никто не знает о нашем «прошлом», что мы дети «врага народа». Зять к нам относится отечески, никаких конфликтов нет. Привыкли к русскому языку. Учимся на отлично. 

Вторая сестра Бутидцу, теперь мы ее зовем Шурой, стала классной швеей. Вышла замуж за фронтовика Гуржапова Жамсо Дашиевича. Вырос сын, обзавелся семьей, теперь он многодетный отец и дедушка. Имеет пятерых детей и пятерых внуков. Живет, работает великолепно. Он бережно относится к памяти родителей. 

Брат Аржаб, его звали Иваном. В шестидесятых годах вернулся с Колымы, к той же старшей сестре, жене Гомбоева. Женился на вдове с двумя девочками. Родились свои четверо. Все выросли, обрели свои семьи. Ивана похоронили в 1982 году. Помогаем друг другу. Живем дружно. 

Четвертая сестра Цырема, теперь стала Энгельсиной. Замужем за Цыренжаповым Санжи, фронтовиком. Прожили дружно, счастливо. Жила со своими приемными родителями до их глубокой старости. Воспитали сына и дочь. Похоронила мужа-фронтовика. Живет с семьей дочери. 

Пятая сестра Нина была замужем за Мункуевым Жамьяном Найдановичем. Тоже большая дружная семья. Так же жила со своими приемными родителями до их старости. Вырастили четверых детей. У них свои семьи и десять внуков. Год назад не стало нашей младшей сестры. Ее дети и ее муж Жамьян не проходят мимо меня. Общаемся. 

Теперь осталось написать немножко о себе. Я была средней сестрой, теперь стала старшей, после меня – Геля. Вышла замуж за Жалсараева Дамба Зодбича, пограничника, солдата на Восточном фронте. Прожила с ним 56 лет. У нас было трое детей. Одного сына, среднего, похоронили в 19-летнем возрасте. У старшего сына - два сына, у дочери - три сына и двое внуков. 

Что осталось от наших родителей, разоренных, разбросанных, расстрелянных в те 30-е годы? Я считаю, генная память в душах их потомков. Пройдя тяжелые для нас и страны годы, мы выжили, благодаря мудрости, помощи, заботам старшей сестры и зятя Гомбоева. Выжили и прожили достойно, несмотря на превратности судьбы семьи. Вырастили и воспитали счастливых детей. Дай Бог нам спокойной старости! Я надеюсь, что мои дети, внуки и правнуки будут помнить и почитать своих предков, их сложную, порою трагическую жизнь, через которую они прошли, но не сломались. 

В.З. Жалсараева, первый диктор Бурятского телевидения, отличник Гостелерадио СССР

Редакция портала kazaki.i-bur.ru выражает благодарность за публикацию редактору газеты "Угай Зам", профессору В.Б.Цыбикдоржиеву 

На фото: 1. В.З. Жалсараева; 2. Родители: Зондуй Зондуй Цыдыпов (1898-1930 гг.) и Дулмажаб Цыдыпова (1899-1940 гг.); 3. Стоят: Цыпилма Гомбоева (1918-1991 гг.) и Дамби Гомбоев (1913-1995 гг.), сидит: родственница Нанжит Цоктоева (1885-1945 гг.); 4. Сестра Бутыдцу Гуржапова (1922-1992 гг.); 5. Молочный брат Иван (Аржаб, 1929-1982 гг.); 6. Сестры Валентина (Yлэмжэ), Энгельсина (Цырема); 7. Брат матери Санжи Батуев (1895-1992 гг.), сестра Цыпилма Гомбоева (1918-1991 гг.)

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии